Книга издана в 2015 г. Здесь опубликованы фрагменты.
Без друга жизни нет
Предисловие
Существует портрет одного
молодого немецкого поэта XVIII века. Взор изображенного юноши
заставляет вздрогнуть. Недоверие, отчаяние, почти злость отражены в его проницательном,
брошенном искоса взгляде. Однако, если присмотреться, можно заметить, что его
глаза выражают лишь крайнюю боль.
Он был
одним из основателей важного литературного кружка и служил исповедником для
другого поэта. Он мог считаться преуспевающим. Поэтому никто не понял его,
когда он внезапно оставил работу, прекратил общение с приятелями и предался
мучительной тоске. Знакомые сочли его ипохондриком.
Его стихотворения были опубликованы лишь в
1880 году и никогда не переиздавались. Многие из них воспевали мужскую дружбу.
Дружба: то был источник жизни для него. Одиночество
стало небытием.
Он устало смотрит из пустоты, и я, встречая его взгляд, вижу собственную боль.
Эта
повесть посвящается ему, Йохану Фридриху Хану.
Автор
15 мая 2014 г.
Й.Ф. Хану – с пониманием
I
На всем лежал отпечаток привычной скорби.
Малолюдные улицы, усеянные тлеющей листвой, серые каменные дома с темными
ставнями высоких окон, кирпичные готические церкви цвета запекшейся крови, скудные
сады, в голых ветвях которых свистел осенний ветер, даже изломанная линия
окрестных холмов: все казалось столь безнадежным, словно здесь только что прошла похоронная процессия, и
какие-то отзвуки погребального плача остались звучать под низким сумрачным небом.
Алоиз
остановился перед двухэтажным зданием с треугольным фронтоном. Это был миловидный юноша
двадцати лет, невысокого роста, хрупкого сложения, смуглый, с гордой осанкой и задумчивым взглядом больших темных глаз. В одной руке он держал дорожный мешок, а
другую спрятал от холода в карман камзола. Помедлив немного, он осторожно
поднялся по истертым ступеням крыльца и позвонил. Никто не открывал. Он
позвонил еще раз, уже настойчивее. В глубине дома послышались тяжелые шаги, и
вскоре дверь распахнулась.
– Что вам нужно? – неприветливо спросил появившийся на пороге пожилой человек с простым лицом и в засаленной телогрейке.
– Насколько
я знаю, вы сдаете комнату, – вежливо сказал
Алоиз. – Мне хотелось бы взглянуть.
– Ну, тогда проходите, – человек посторонился, и
юноша вошел в темное влажное тепло. Было тихо, пахло супом, в углу коридора посверкивали кошачьи
глаза.
– Идите за мной, – велел хозяин и направился к
неясно видневшейся лестнице. Алоиз последовал за ним. Они поднялись по
нескончаемым скрипучим ступеням и оказались перед низкой дверью чердачной комнаты.
– Вот, смотрите, – человек открыл дверь в серую мглу.
Алоиз робко ступил внутрь и остановился. У левой стены стояла простая
деревянная кровать с голым матрацем, у правой – грубо сколоченный стол, такой
же стул и маленькая печка с закопченным чайником на шестке. Впереди располагалось
довольно большое окно. Под потолком, образованным острой крышей, сгустилась темнота.
– И сколько же вы запрашиваете? – спросил Алоиз.
– Четыре талера, – ответил хозяин, дав понять своим тоном, что не
уступит ни гроша.
– Четыре талера?! За это?..
– Да, и не меньше, – хозяин скрестил руки. – Можете отказаться.
Но, уверяю, вы не найдете ничего дешевле.
Близилась ночь, и искать было
уже поздно.
– Хорошо, – с запинкой произнес Алоиз. – Я останусь до утра.
– Тогда располагайтесь, – несколько мягче сказал
человек. – У вас есть вещи?
– Это все, – Алоиз
приподнял свою легкую сумку.
– Так мало? – удивился тот. – Ладно, обзаведетесь
всем необходимым. Вы, должно быть, в первый раз путешествуете?
– Нет, путешествую – не в первый, – со
значением проговорил юноша, окинув взглядом комнату. – Я надеюсь, вы предоставите посуду и подушку?
– У нас это не предусмотрено, – ответил хозяин и
ступил к двери. – Располагайтесь. Оплата – завтра утром.
– Но, постойте… – Алоиз хотел было попросить
убрать комнату, однако хозяин уже закрыл за собой дверь. Его угрюмость не располагала к переговорам, и Алоиз,
не имея ничего лучшего, решил потерпеть эту ночь. Стоя посреди комнаты, он растерянно огляделся
еще раз. Сквозь оконное стекло мало что можно было рассмотреть, на стенах виднелись следы
плесени, из матраса торчала старая солома.
– Проклятое захолустье! – вполголоса выругался
Алоиз и раскрыл сумку в поисках свечи. За последние пять лет он успел пожить уже в трех городах, переезжая
из-за учебы, но еще нигде он встречал такого духа запустения и уныния, как здесь.
Не предполагая того и надеясь, что условия будут обычными, он не взял с собой
ничего, кроме свечей, спичек, подсвечника, пары любимых книг, полотенца и смены белья.
Да, руки он сберег и, когда родители пришлют ему скрипку, снова сможет играть. Играть
– здесь?!
– Проклятое захолустье! – повторил он и поднес
спичку к фитилю. Тот занялся, и теплый огонек, как маленький веселый дух,
оживил мрачное помещение. Алоиз поставил свечу на стол и подошел к окну. Редкая тишина
царила в этом городе, как будто он был оглушен некоей тяжестью. «Какое мертвое
место», – подумал юноша, пытаясь увидеть сквозь стекло улицу. Напротив находился
старинный собор с высокой кирпичной колокольней, крест которой одиноко чернел в смутном небе, а под окном покачивались ветви какого-то старого дерева. Нигде
никого не было видно. Алоиз отошел ото окна. Дома сейчас собирались ужинать. Горели свечи
в бронзовых канделябрах, мать расставляла тарелки из фарфорового сервиза, отец
занимал место во главе стола, а сестры о чем-то оживленно щебетали – наверное,
рассказывали о событиях прошедшего дня. Алоиз вздохнул и с опаской потрогал постель.
«Может, не ложиться?» – подумал он. Однако усталость была сильнее отвращения,
и он, положив вместо подушки свернутое полотенце, лег не раздеваясь.
II
Здесь Алоизу предстояло завершить свое историческое образование. Начало было положено в университете соседнего города, где преподавание было проникнуто таким всеостанавливающим буквоедством, что Алоиз, с трудом вытерпев два курса, разразился уничтожающим пасквилем и с облегчением оставил учебу. Он никогда не вернулся бы к ней, ибо не испытывал ни малейшего желания становиться профессором истории, однако таковой была воля его отца. Еще завися от его вспомоществования, Алоиз считал неблагодарным и неразумным прекословить ему и поэтому скрепя сердце отправился в незнакомый город. Он надеялся, что учеба не помешает заниматься тем, что являлось его единственным и всеподчиняющим устремлением, – музыке. Его замечательные способности к ней были вовремя замечены, и родители постарались, чтобы он мог развить их. Ему нашли хороших учителей и создали дома необходимые условия, однако музыка воспринималась родителями только как развлечение, занятие для досуга, которое не могло стать делом жизни их сына. «Продажей партитур ты себя не прокормишь, - говорил Алоизу отец, - значит, придется поступать в услужение какому-нибудь барину, который станет помыкать тобой и твоим дарованием. Хочется ли тебе этого? Если нет, тогда получай профессорское звание: так ты станешь независимым человеком», - и отец деловито набивал трубку, выражая всем своим видом, что он уверен в своей правоте и не потерпит возражений. Алоиз и не возражал – только молчал, внутренне посмеиваясь, поскольку хорошо знал, что должен делать, и верил, что ему это удастся.
Здесь Алоизу предстояло завершить свое историческое образование. Начало было положено в университете соседнего города, где преподавание было проникнуто таким всеостанавливающим буквоедством, что Алоиз, с трудом вытерпев два курса, разразился уничтожающим пасквилем и с облегчением оставил учебу. Он никогда не вернулся бы к ней, ибо не испытывал ни малейшего желания становиться профессором истории, однако таковой была воля его отца. Еще завися от его вспомоществования, Алоиз считал неблагодарным и неразумным прекословить ему и поэтому скрепя сердце отправился в незнакомый город. Он надеялся, что учеба не помешает заниматься тем, что являлось его единственным и всеподчиняющим устремлением, – музыке. Его замечательные способности к ней были вовремя замечены, и родители постарались, чтобы он мог развить их. Ему нашли хороших учителей и создали дома необходимые условия, однако музыка воспринималась родителями только как развлечение, занятие для досуга, которое не могло стать делом жизни их сына. «Продажей партитур ты себя не прокормишь, - говорил Алоизу отец, - значит, придется поступать в услужение какому-нибудь барину, который станет помыкать тобой и твоим дарованием. Хочется ли тебе этого? Если нет, тогда получай профессорское звание: так ты станешь независимым человеком», - и отец деловито набивал трубку, выражая всем своим видом, что он уверен в своей правоте и не потерпит возражений. Алоиз и не возражал – только молчал, внутренне посмеиваясь, поскольку хорошо знал, что должен делать, и верил, что ему это удастся.
V
Алоиз случайно узнал, что при университете
существует небольшой поэтический кружок, образованный студентами и
сочувствующими. Он тоже писал стихи несколько лет тому назад, и, хотя влечение
к музыке оказалось сильнее, от прежнего занятия остались любовь к поэзии и
живой интерес к новым именам. Поэтому не было ничего удивительного в том, что
однажды вечером он оказался в небольшой уютной комнатке, обустроенной на
чердаке университетского флигеля. Горели свечи, узкое окно закрывала простая
темно-синяя штора, и несколько молодых людей, расположившихся кто на стульях,
кто на потертом жестком диванчике, увлеченно беседовали. Алоиз, устроившийся в
уединении возле окна, присматривался и прислушивался. Много живости было в этих
юношах, много вдохновенной силы одаренной молодости, и рядом с ними казалось,
будто в мире не существует иных понятий, кроме творческих, иных явлений, кроме
искусства…
Далее следует история про героя, который здесь назван Алоизом. Заканчивается повесть так:
Эпилог
Два года спустя герой, названный здесь Алоизом,
стал придворным дирижером в Стокгольме и близким другом шведского короля. Он
был признан лучшим шведским композитором XVIII века, а его произведения
считаются исключительными для его времени.
19 января – 13 апреля 2013 г.
* Алоиз - в действительности Йозеф Мартин Краус (1756-1792).
* Алоиз - в действительности Йозеф Мартин Краус (1756-1792).
