Только слово живет: Мои путешествия на Кавказ

Мои путешествия на Кавказ

(отрывки из моей книги «В пустыне человеческой»)

Первая поездка: 2005 год

Трудно сказать, почему мне пришла идея поехать в Северную Осетию. Но засела она основательно. В то время я училась в юридическом колледже, живя у отца. Мама оставалась с бабушкой в селе.
На поездку были нужны деньги. И я стала копить их, откладывая почти все, что мама давала мне на питание. Почти полгода я жила на одной вареной картошке: у отца ее было вдосталь. Пару раз мое терпение лопалось, и я покупала себе торт, который съедала за один вечер.

Деньги удалось накопить. Как оказалось, это было не самым сложным. Сложнее было убедить маму в необходимости и безопасности поездки.
Что до необходимости, то мама, конечно, ничего не поняла – кроме того, что мне нужен отдых. Что же касается безопасности, здесь мне пришлось проявить некоторое упорство и красноречие: Чеченская война, Беслан и другие трагедии не забылись.
      Мы продали прабабушкин самовар редкой формы, чтобы получить недостающие на дорогу две тысячи, и в начале июля 2005 года собрались в Северную Осетию.

Поездка началась с поиска чемоданов: отец спрятал их, заявив, что «за гробами не поедет». Я, в своей неисповедимой уверенности, всегда правильно ведшей меня, посмеялась над его страхами, отыскала чемоданы, и мы вечером выехали на вокзал.
На перроне только два человека (осетины) ожидали полночный поезд Санкт-Петербург-Владикавказ. Вагон оказался почти пустым: люди боялись ездить на Кавказ.

Первая ночь в поезде впечатлила меня. Туманно-голубая луна, сопровождающая нас, мелькающие тени деревьев, призрачные поля, сияющие электрическим светом станции, мерный перестук колес: все было первым и оттого удивительным.
Наутро, проснувшись в солнечном вагоне, я едва могла поверить тому, что еду, что с каждым метром, с каждой секундой приближаюсь к своей мечте.
Весь день я провела у окна, а следующую ночь опять почти не спала. Утром на горизонте, за просторным желтым полем, вырисовались странные серовато-зеленые тени. Неподвижные, подавляющие, ни на что не похожие, они поднимались над равниной, заслоняя часть неба. То были кавказские предгорья. Я приникла к окну.
Помню свое впечатление от первого взгляда на горы: чувство возвращения в давно покинутый дом. У меня, наверняка не имеющей никакой связи с Кавказом, к глазам подступили слезы, и сквозь них я смотрела и смотрела на приближающуюся невообразимость, непостижимость, величие гор.

Первой кавказской землей на пути была Кабардино-Балкария. Перистые кустарники вдоль дороги, белые и красные кирпичные домики, поля, пролески, янтарное солнце. Затем, незаметно, – Северная Осетия. Небольшие незапомнившиеся станицы и – Беслан.
Поезд стоял там почти час. Мы с мамой вышли на перрон. Краснокирпичный вокзал. Каштаны. Затишье. Город до сих пор был словно оглушен, раздавлен неимоверной тяжестью горя, и даже обычные вокзальные голоса звучали приглушенно. Мы отошли немного от перрона, за вокзал, я сфотографировалась. Всюду – подавленность и неумолчная память трагедии.

Владикавказ – столица Северной Осетии – встретил нас обычной привокзальной суетой. Толпа прибывших и встречающих, осетинская и русская речь, белая плитка перрона, светлое здание вокзала, череда деревьев с густыми кронами. На горизонте – смутно-голубые очертания гор.
Мы остановились в дорогой гостинице, отложив выбор другой на следующий день. Гостиница была девятиэтажной и располагалась на берегу Терека. Наш номер находился на восьмом этаже. Из окна открывался вид на город, реку и горы.

Вид из окна гостиницы

В городе было на удивление спокойно. Когда мы к вечеру вышли пройтись по набережной, то отметили множество беззаботных прогуливающихся людей – в будний день. Не было ни спешки, ни угрюмой сосредоточенности, свойственных жителям Твери и других российских городов. Спокойствие, уверенность, хорошее настроение, внимание к своему внешнему виду. Все выглядели так, словно вышли на вечер. Дамы в многосложных пышных юбках в складку, броских блузках с оторочками и кружевом, на каблуках, с тщательно уложенными волосами и ухоженными лицами; мужчины в отглаженных брюках, белых рубашках и начищенных ботинках; девушки в легких цветных кофточках и джинсах; аккуратно одетые парни… Я, готовившаяся выглядеть как типичная осетинка, оказалась чересчур осетинкой. У меня была длинная черная юбка, закрытая темно-зеленая кофточка, скромные босоножки и черный с золотом платок, повязанный назад. Добавьте к этому длинную, до бедер, темную косу, опущенный взгляд и застенчивость, и получите осетинку, каковых в начале XXI века в Осетии уже не было.
Это отметили сами осетины. «Больше осетинка, чем наши девушки», – сказал один из них. Пожилой человек в магазине подарил мне шоколадку «за косу». Женщина из Адресного бюро следовала за мной и мамой несколько кварталов, желая познакомить меня со своим сыном – благонравным молодым человеком двадцати трех лет. Я женихами не интересовалась и дала неправильный номер телефона.

Первую ночь на Кавказе я провела почти без сна. Я лежала в темноте на широкой, слишком мягкой постели и пыталась осознать свое пребывание в собственной грезе. Это не удавалось, и я вышла на балкон.

Тонкий льдистый полумесяц в бархатно-черном небе над темно-синим изломом гор. Серебрящийся стремительный Терек. Россыпь огней, исчезающая в неясность на горизонте... Все было удивительным – оттого, что было реальным.

Панорама вечернего Владикавказа

Наутро мы переселились в другую гостиницу. Это было старое каменное здание в четыре этажа, выстроенное еще, вероятно, в начале ХХ века, с широкими гулкими коридорами и прохладными комнатами. В гостинице, кроме обычных постояльцев, были расквартированы военные. В холле на первом этаже сидел дежурный в хаки и с автоматом, проверявший прибывавших. Под окном нашего номера каждое утро в семь часов происходило построение. «Здравия желаю, товарищ командир!» – рявкал взвод солдат, позднее раздавался лай служебных овчарок, а затем – размеренный стук по железу: шел ремонт УАЗов и прочей техники.
Ремонт шел и в гостинице. В семь утра, в унисон бравому построению, на лестнице начинался грохот кувалды. Этому вторила пронзительная перекличка горничных. Мама, несмотря на всю свою невозмутимость, просыпалась и уже не могла уснуть. Я же… спала. Я была так довольна, что не замечала ничего, кроме осуществления своей мечты.

Днем мы гуляли по городу. Город был небольшим и тихим. Немного машин (все – старые, в основном «Жигули»), беззаботные прохожие, атмосфера благоденствия и дружелюбия.

Владикавказ, проспект Мира, утро

Дружелюбие было исключительным. Стоило обратиться к прохожему с каким-нибудь вопросом, как вокруг образовывалась толпа: каждый старался помочь. Нам останавливали спрошенный номер маршрутки и открывали ее дверь. Нас любезно принимали продавцы в магазинах и на базаре. Весь город казался одной огромной семьей, в которой мы были желанными гостями. Я радовалась этому, смущалась, терялась, чувствуя себя недостойной такого приема. Мне было неведомо, что это была исчезающая Осетия. Я приезжала туда еще семь лет: с каждым годом люди становились глуше и отчужденнее.

Я провела в Осетии неделю. Каждый день я бродила по старым извилистым улицам, по беззаботным набережным порывистого Терека, посещала тенистый парк, где в сером, из терской воды, пруду плавали белоснежные лебеди и склонялись нежно-зеленым кружевом плакучие ивы… Я радовалась целую неделю!..

Владикавказ

Стихарь крепости на улицах расхожих.
Прорись неизведанного дня.
Горной близости сухая многосложность
В безыскусном говоре огня.

Так же светом вылеплены лица.
Речь чужая – горький водопой.
Этот полдень бесконечно длится,
Словно взгляд до зоркости слепой.

Старый Терек все поет о том же.
И неизъяснима лития,
Кровью оживленная под кожей,
Как иная память бытия.

12 ноября 2008 г.
Из моего сборника "Только слово живет"

Вид на Терек во Владикавказе

  Вторая поездка: 2006 год

      В 2006 году я провела во Владикавказе три недели. Поначалу дни стояли пасмурные и влажные, Терек был полон и стремителен, ближние горы окутывала печальная дымка. Затем установилась жара…
Однажды я вышла около двух часов дня прогуляться по городу. Обычно в это время улицы были оживлены, но на сей раз в городе царило странное запустение. Прохожих не было, машины проезжали лишь изредка. Это обстоятельство весьма порадовало меня, и я полтора часа бродила по улицам, набережной и парку, наслаждаясь возможностью созерцать город в отсутствие помех. А вечером узнала из новостей, что в тот день было 54⁰ С в тени!

Третья поездка: 2008 год

В третий раз я посетила Осетию в июле 2008 года.
      Остановились мы в той же старой гостинице. Днями прогуливались по городу. Посетили археологический музей: римский шлем, изъеденный временем и распадающийся; кольчуга двенадцатого века, спрессованная в округлый коричневый «камень»; скифские пряжки со звериным орнаментом… Среди экспонатов самыми поразительными были два черепа средневековых аланских аристократов. Их черепная коробка была вдвое выше обычной – вытянутая, как страусиное яйцо. Такая деформация создавалась намеренно, являясь признаком знатного рода. (Интересно отметить, что такая искусственная деформация являлась признаком аристократизма и у народа майя, жившего в первом тысячелетии в Южной Америке).

   Однажды, когда я шла тихой улицей, у меня возникла мысль опубликовать свои стихи в местном литературно-художественном журнале «Дарьял». Их с собой не было, и я, остановившись посреди тротуара, принялась записывать в тетрадь то, что удавалось припомнить, попутно исправляя.
Стихи отнесла в редакцию. Ответственный секретарь – сухенький бодрый старичок с серыми усами и весь в черном – жучок-короед по имени Таймураз Алибекович, – принял тетрадь любезно и просил позвонить о результате.

Результат оказался удручающим: мне отказали, сославшись на «страдающую форму» стихов. Я сочла это за отказ на национальной почве, что и было сказано жучку-короеду. Короед растерялся и просил, чтобы я пришла: хотел поговорить «по-доброму». Я пришла, ничего доброго не ожидая и в дополнительной критике не нуждаясь (своей было довольно: из семи десятков стихотворений 2007 года я оставила только два, остальные были выброшены).
Короед принял меня радушно и, усадив за стол напротив, принялся по-доброму разбирать мои творения. Замечания касались рифм, размера и отдельных слов. Очень не понравился ему образ «в кишках душевных пусто», на что я ответила, что он позаимствован у Дмитрия Философова, «друга Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского». По всей видимости, полученная информация оказалась для Короеда очень сложной, ибо он ничего не ответил и перешел к разбору другого недостатка, а именно – слова «промер». Но и здесь Короед оказался побит: я объяснила, что это слово позаимствовано у Осипа Мандельштама, который употребил его в строке «Впереди не провал, а промер». Короед покорно согласился с тем, что оно у меня на месте.
  Некоторые замечания я все-таки принимала – из вежливости. И посмеивалась внутренне.
– А вот это стихотворение непонятно, – Короед, насупив над очками мохнатые серые брови и пошевеливая пышными усами с проседью, блестит передо мной интеллигентной лысиной, склонившись над моей тетрадкой. В тетрадке – стихи:

Через разрезанные розы вглубь металла
Крестовой авантюрной колеи
Шел свет, всепроникающий и алый,
С альпийско-аппенинской солеи.

Сквозь еремитские пустыни и пещеры,
Сквозь звонкий неф глубокого собора
Шел свет туда, где мир лежал, ощерясь,
Волчицей варварской на идольском угоре.

Шел свет – затем, чтоб дочерь Иаира
Могла восстать, могла дышать и жить...
Шел свет, и ямы глаз кровились,
Не изменяя гибельной души.

– Что это за «разрезанные розы»? – недоумевает Короед. Я объясняю, что подразумеваются окна в готических храмах, имеющие форму розы.
– А что за колея?
Отвечаю, что это намек на крестовые походы. Короед слушает внимательно, пошевеливает усами в сомнении, но обещание держит – говорит по-доброму:
– Не всякий поймет…
«А стихи не для всякого и пишутся», – мысленно отвечаю я и вежливо киваю в знак согласия.
      Беседа продолжалась полчаса. В конце, когда я поднялась уходить, ответственный секретарь тоже встал и поблагодарил за то, что я пришла. Мои стихи, по его словам, ему понравились – содержанием, и он просил приносить их – в исправленном виде.
Я правила весь вечер. То, что осталось, отнесла в редакцию. Так началось сотрудничество с «Дарьялом», продолжавшееся по 2012 год.

Четвертая поездка: 2009 год

Эта поездка тоже пришлась на июль. В те годы я усиленно занималась самообразованием. Свои штудии продолжала и во Владикавказе: английский и итальянский языки, книга о Первой Мировой войне, книга об Италии... Не меняла и режим: занималась по ночам, спала утром. Днем бродила по городу, гуляла в парке и по набережным, копалась в книжных… Копания оказались успешными: я набрала столько книг по культуре и истории Осетии, что пришлось купить чемодан.

В том году я побывала в Алагире – городке со стотысячным населением, расположенном в часе езды на автобусе от Владикавказа. Краснокирпичные частные дома, соединенные глухими оградами, водостоки с декоративными водоприемниками, немного высоток на окраинах, мало машин, мало прохожих… Заброшенный сквер с неработающим фонтаном, бюст советского вождя с отбитым носом, Дом культуры, напоминающий внешностью и ненужностью храм Минервы. В центре города – церковь серо-кофейного цвета, сумрачная и тяжелая, вся – четкие полукружия и уверенность.

Церковь в Алагире

Во Владикавказе я несколько раз заходила в редакцию «Дарьяла», отдала на публикацию свои переводы с итальянского.

В тот приезд я занялась осуществлением своей затеи выучить осетинский язык. Нужен был учебник. Я обошла все книжные магазины: ничего. Последовало обращение в издательство: ничего. Оттуда – в институт филологических исследований. Там работала приветливая пожилая профессор-этнограф Тамара Алексеевна Хамицаева. Она прочитала в «Дарьяле» мои стихи о трагедии Цхинвала, за что подарила одну из своих книг.
Узнав о том, что мы покупаем книги по истории и культуре Осетии, Тамара Алексеевна приятно удивилась («Надо же, в Твери будут читать об Осетии!») и по старой осетинской доброте предложила пройтись по магазинам и библиотекам: «Подарят, если узнают, кто вы и откуда». В поиске учебника она ничем помочь не могла. Также не смогли помочь и в министерстве образования. Последней инстанцией стал автор учебника. У него оказалась только вторая часть, которую он и подписал мне. Первую я так и не нашла. Объяснением редкости учебника был интерес самих осетин к своему языку, который они почти забыли...

В последние несколько дней до отъезда у меня снова явилось воспаление в нижней челюсти. Не помогало ничто, кроме льда. После ночи «зверской боли» я отправилась в редакцию «Дарьяла» к Таймуразу Алибековичу.
Беседовала с ним около получаса. Сначала мы говорили о книге, которую он мне подарил, потом о моем самочувствии. Т.А. (работавший по совместительству анестезиологом) знал от моей мамы, что у меня скверно со здоровьем. Потом мы поговорили немного о моих поездках во Владикавказ. Т.А. спросил, не бывали ли мы в горах. Я ответила, что нет. «Я мог бы отвезти вас», – предложил он и рассказал, что занимался альпинизмом, бывал на Памире, Тянь-Шане и Эвересте, а Кавказ – уже само собой… «А недавно друзья звали в Анды, в Аргентину. Поехал бы, но дома двое больных (жена и мать, которой было почти сто лет)». Я слушала с молчаливым изумлением…

Когда мы возвращались поездом в Тверь, у меня поднялось давление, и сильно заболели зубы. Был сделан укол магнезии.
На следующий день зубная боль стала нестерпимой. Я приняла обезболивающее, боль не надолго отступила, но зато поднялось давление. Вскоре боль ударила с новой силой. Боясь потерять над собой контроль, я попросила маму найти врача. При помощи проводника его отыскали в одном из вагонов. То был военный врач в звании подполковника, Золотарёв Алексей Евгеньевич, возвращавшийся в свой Петербург из Чечни с раненными солдатами. Это был человек спокойный и доброжелательный, всем видом внушающий, что все будет хорошо. Едва он вошел в наше купе, как мое недомогание стало отступать. Он померил мне давление: 160 х 90. Я на что-то улыбнулась. «Вот уже улыбаетесь!» – заметил врач. Уколы и таблетки не потребовались: за те пару минут, пока Алексей Евгеньевич готовил их, давление понизилось, а боль прошла. Доброе отношение – лучшая помощь.
      После посещения Алексей Евгеньевич еще несколько часов дежурил в купе неподалеку.
По возвращении в Тверь мы с мамой составили письмо командиру Алексея Евгеньевича с просьбой объявить тому благодарность. Вскоре пришел ответ:

                    Уважаемые Галина Ивановна и Ольга!

       Медико-санитарная часть ГУВД по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области выражает признательность вам за благодарственное письмо в адрес нашего сотрудника Золотарёва Алексея Евгеньевича, врача-терапевта отделения экстренной медицинской помощи Клинического госпиталя МСЧ ГУВД.
Сообщаем вам, что Золотарёву А.Е. за добросовестное выполнение служебного долга и профессионализм приказом МСЧ ГУВД от 01.09.2009 № 146-п объявлена благодарность.

Начальник В.А. Сидоренко

Пятая поездка: 2010 год

7 июля 2010 г. я снова отправилась во Владикавказ. В поезде читала книгу на латинском, писала стихи...
Пребывание во Владикавказе началось с курьеза: в гостинице администратор дала мне четырнадцать лет и хотела поселить меня по гостевому билету.
В номере я произвела перестановку: сдвинула вместе тумбочку и журнальный столик, накрыла их покрывалом и простыней, положила свернутые свитер и полотенца вместо подушки и простыню – вместо одеяла и придвинула к сооружению диван, чтобы не упасть. Все это было для того, чтобы не мучиться на кровати от жары и мягкости. Спать на мягком я уже отвыкла.
Во Владикавказе было около 30⁰ С. В Твери же температура достигала 37⁰ С. Я шутила: «Пережидаю на юге тверскую жару».

      Как всегда, занятий я не оставляла и на отдыхе. Собственно, отдых был только переменой места: ведь хорошо там, где рядом друг… А его тогда не было нигде.
      Удручала невозможность увидеться с Т.А. – из-за его дел: «Целый год думать о встрече, и вот – я во Владикавказе, и нет никакой возможности встретиться. Моих 15 минут живого общения – нет. Год мысли, две тысячи километров дороги – зря».

Незадолго до отъезда я гуляла по городу в семь часов утра. «На улицах было одно солнце. Словно другой город: в тишине, пространстве и свете. Улицы старые, и оттого время – будто смещенное: современность отхлынула людским потоком. На юге виднеются сияющие светло-сиреневые горы».
Возвращались обратно 20 июля. В поезде было 37⁰ С. Я весело продолжала свои занятия: читала книгу по философии на итальянском и стихи на английском.

Шестая поездка: 2011 год

      27 июля 2011 года я отправилась во Владикавказ.
       Во Владикавказе оказалось жарко: 35-37⁰С. В номере по ощущению было около 34⁰ С. Днем я бродила по набережным Терека, паркам и старым улицам, ночами (до 6-7 часов) работала.

Однажды вечером, собираясь с мамой на прогулку, я произнесла задумчиво: «В Твери то и дело отключают горячую воду: то по плану, то аварии. А сюда как ни приедешь, – вода есть. Интересно, ее здесь когда-нибудь отключают?» И мы отправились на улицу. Через пару часов возвращаемся: ни горячей воды, ни холодной, ни даже света. Ясный ответ! (То была крупная авария. Устранили за ночь).

3 августа я отправилась в горы с мамой и Таймуразом Алибековичем на его «Ладе-Калина». Т.А. вел машину слишком быстро. Уже на выезде из Владикавказа у меня от скорости закружилась голова. Минут через двадцать мы свернули на более узкую дорогу, что шла все время в гору, со множеством крутых поворотов. Машину бросало то в одну сторону, то в другую; я нюхала валокордин против головокружения и стеснения в груди и мысленно проклинала старого лихача. Свою скорость он объяснял опасением, что на машину могут упасть камни: как если бы они не могли упасть во время движения!

Слева от дороги бежал серебристо-серый поток, над которым высились темные скалы, местами поросшие густой зеленью, справа вздымались горы.

В одном ущелье машина остановилась, и я полюбовалась открывшейся картиной: на отвесном склоне отстоящей от дороги голой горы виднелись черные прямоугольные бойницы укрепления, высеченного в скалах: Дзивгисские замки.

Затем – опять в машину и на той же космической скорости с крутыми виражами – до Фиагдона, маленького селения с крепким мужским монастырем и святым источником ледяной серой воды. Там мы немного побродили, осматривая окрестности и дыша ясным горным воздухом, после чего отправились обратно.

Монастырь в Фиагдоне

  По пути Т.А. свернул на узкую неасфальтированную дорогу, идущую круто вверх, слева от которой зиял обрыв метров в двести. Через десять минут мы остановились на повороте дороги, где она огибала отвесную скалу. Неподалеку, на узком «мысе», отходившем от дороги, стояла средневековая сторожевая башня и остатки какого-то строения того времени.
       Вся вершина этого «мыса» была покрыта грудами черного сланца – слоистыми, как слежавшаяся черепица. Между ними, то поднимаясь, то опускаясь, вились козьи тропы.
        Завидев древности, я устремилась к ним, оставив маму и Т.А. ждать на дороге. Пробравшись по тропе на «мыс», я осмотрелась. Впереди высились голые коричневые скалы, на вершинах которых клубились облака. Справа вздымались еще более высокие отвесные горы, с редкими пучками зелени: так выглядели издали деревья и кусты. Под горами узкой ленточкой тянулась дорога. Слева перспектива была глубже, замыкаясь в схождение двух горных «стен». Внизу, на небольшом холме, располагалось селение, мимо которого вилась асфальтированная дорога.
Я направилась к неопределенной постройке, находившейся примерно в двенадцати метрах от меня. К ней вела тропа, усеянная мелким щебнем. В полуметре от тропы открывался крутой склон метров в двести. Вовремя увидев его, я свернула обратно.
      Ходить мне было непросто. Я ездила во Владикавказ налегке, и с собой у меня была единственная пара обуви – босоножки без задников на узкой платформе. Ходить в них по городу было удобно, но на козьих тропках ходьба превращалась в постоянное балансирование.
От постройки я свернула к башне. Она стояла на самом краю «мыса»: четырехгранная, основательная, выложенная из необработанных глыб серого известняка, с выколовшимся местами раствором, без крыши. Высота ее составляла метров девять. Вверху находилось узкое оконце, сквозь которое зияло серое небо.
  Масштабы вокруг меня были столь велики, что не воспринимались. Казалось, стоит протянуть руку, и можно коснуться противоположной бурой горы, как будто ковра на стене. Или, уронив платок в долину, поднять его, нагнувшись, как с пола. Все пространство сместилось, обратившись в какую-то уютную, с детства знакомую комнату.
      Полюбовавшись окрестностями, я направилась обратно, но уже по другой тропе. Между черных камней пробивался невысокий сухой чертополох и какие-то маленькие синие цветы – единственные пятнышки яркого цвета в том пасмурном пространстве. Вскоре тропинка вывела меня к изрезанному оврагу в три-четыре метра глубиной и повела по его осыпающемуся краю. На дне лежала серая ленточка…
  Я остановилась посмотреть на коричневую гору передо мной. Пространство было причудливо искажено: неглубокий овраг под моими ногами и огромная, подавляющая своей тяжестью гора напротив, словно на его краю. Я взглянула под ноги. От края меня отделяли сантиметров тридцать. Под него уходила промытая водой глубокая борозда. «Если край обвалится, оттуда будет легко выбраться», – мелькнула мысль. Я еще постояла в раздумье и двинулась по краю обрыва к дороге, находившейся в двадцати шагах. Выйдя на нее, я оглянулась. Коричневая гора стояла перпендикулярно к дороге, поднимаясь не с края небольшого овражка, а со дна пропасти глубиной метров двести.

  Дорога назад была столь же впечатляющей: по серпантину – на гоночной скорости. У меня закружилась голова, онемели руки, сердце превратилось в какой-то пульсирующий комочек. На грани обморока, я доехала до города. Т.А. остановился неподалеку от гостиницы, я выкарабкалась из машины, ухватилась обеими руками за дверцу и, превозмогая сильнейшее головокружение и слабость, браво произнесла: «Спасибо Вам, Тамбураз Алибекович!» И, не в силах ступить ни шагу, поинтересовалась учтиво: «Можно я немножко здесь постою?» Так и простояла минут пять возле дверцы: ноги меня не держали, в глазах плыло, в теле была обездвиживающая немота. Впечатления от поездки оказались поистине головокружительными!

Седьмая и последняя поездка: 2012 год

5 сентября 2012 года я отправилась в Осетию в седьмой и последний раз.
  Во Владикавказе мы с мамой остановились в сравнительно недорогой гостинице. Свою комнату я переоборудовала: поставила рядом с кроватью два низких столика – для сна и придвинула к ним письменный стол, чтобы не упасть. «Хорошо расположилась», – порадовалась я и зачем-то посмотрела на потолок. Над столом, за которым я собиралась работать, находился толстый кусок штукатурки сантиметров десять на двадцать, готовый упасть. Оторвали его при помощи антенны.

     8 сентября мы отправились на такси («Жигули») осматривать базу отдыха в Кобанском ущелье. Путь туда пролегал через сумрачные долины – еще более унылые в пепельном свете пасмурного дня. Как оказалось, именно по этим долинам 20 сентября 2002 года пронесся ледник Колка, погубив съемочную группу Сергея Бодрова и еще около сотни местных жителей. Мне запомнилось сообщение о сходе ледника: как я услышала его по телевизору. Фильмы Бодрова я смотрела, что-то нравилось.

Кобанское ущелье

База отдыха располагалась на склоне над широкой серой долиной. Она состояла из нескольких домиков, напоминавших сараи, между которыми вились разбитые асфальтированные дорожки. При этом проживание стоило полторы тысячи рублей в сутки. Мы поехали обратно.

После Кобанского ущелья мы направились взглянуть на другую базу отдыха. Чтобы добраться до нее, мы проехали некоторое расстояние по старой Военно-Грузинской дороге. В 1899 году по ней ехали поэт и критик Зинаида Гиппиус и писатель Дмитрий Мережковский, чьи произведения и биографии я читала.

Военно-Грузинская дорога на выезде из Владикавказа

На второй базе отдыха все места оказались уже заняты. На следующий день мы по моему предложению отправились в Даргавс – Город Мертвых. Это было гораздо интереснее всяких баз отдыха.

Даргавс на карте Северной Осетии (нажмите, чтобы увеличить)

Был туманный, но теплый день, горы окутывала серая мгла. Мы выехали с тем же таксистом, Хасаном. Сначала путь пролегал по уже знакомой Алагирской дороге – прямой, хорошо асфальтированной, проходившей по равнине. Затем свернули на проселочную дорогу, что медленно и с крутыми поворотами поднималась на высоту. По сторонам рос кустарник – еще зеленый, а на отдалении виднелись горы – темно-синие, смутные, как во сне. Постепенно кустарник уменьшался, а горы надвигались. Вскоре мы уже ехали по настоящему серпантину меж отвесных скал.

В одном сквозном ущелье Хасан остановил машину. Мы вышли. В ущелье был пронзительный холод. С одной стороны вздымалась отвесная черная скала, отделенная от дороги расщелиной глубиной метров двадцать. Высота скалы была таковою, что сосны на ее вершине казались легкой бахромой. Вдоль подножья мчался ледяной поток, выбивавшийся из расселины в скале – узкой, как будто пробитой гигантским мечом. Я осторожно заглянула вниз, стоя на самом краю дороги. Прозрачный, белый от пены поток стремился по крупным острым камням. Почему-то мне стало не по себе. Подошел Хасан. «В Средние века, – сказал он, – с этой скалы сбрасывали неверных жен».

Слева скала, с которой сбрасывали неверных жен (фото не мое)

Дальше путь пролегал вдоль обрыва глубиной метров сто, по узкой неасфальтированной дороге, лишенной ограждения. Горы окутывал туман, все было охристо-серого цвета.

По дороге на Даргавс

Путь на Даргавс. Слева - обрыв

Спустя два часа после выезда из Владикавказа мы прибыли в Даргавс. Это было небольшое селение, раскинувшееся на возвышенности в ущелье. Возвышенность огибала узкая серая речка Мамисондон. Неподалеку, на склоне высокой горы, располагался Город Мертвых. Он представлял собою девяносто надземных склепов в виде белых домиков с четырехгранными крышами из плиток черного сланца и с одним зияющим прямоугольным оконцем. Издали склепы казались селением.
Окрестные горы были окутаны клубящимися серыми облаками, а под ногами желтела трава, в которой изредка мелькали синие цветы.

Даргавс. Над склепами парит орел

Вслед за Хасаном я с интересом заглянула в оконце одного из склепов. Мне удалось различить в серой темноте лежащую на полу берцовую кость. Вокруг были какие-то обломки. В другом склепе возле окна стоял темно-серый гробик, выдолбленный в дереве. В нем находилась мумия ребенка двух-трех лет, истлевшая до немногих частей. Подобные гробы, но большие, виднелись еще в нескольких склепах. В одном из строений мой взгляд встретился с глазницами черепа, взиравшего с пола, заваленного вековым мусором.
Большинство склепов было возведено в XIV веке. Каждый склеп принадлежал отдельному роду. По преданию, рассказанному Хасаном, во время чумы на Кавказе, много веков назад, люди сами заползали в свои склепы и умирали...
Пока мы бродили от склепа к склепу, начал накрапывать мелкий дождь, поэтому пришлось уйти раньше, чем хотелось. Когда мы отъезжали, я оглянулась. Над склоном сплошные тучи немного разошлись, и в просвете виднелось ясное небо, как опровержение смерти.

Осетинский ролик о Даргавсе, на Ютубе: https://www.youtube.com/watch?v=cdT5YbCHzWE (чтобы посмотреть, скопируйте ссылку и вставьте в строку адреса в своем браузере).

На обратном пути из Даргавса Хасан вспомнил о некоем старом кладбище с «резными памятниками», которое он видел лишь один раз. Я, конечно, заинтересовалась, и 12 сентября мы вместе с Хасаном отправились в «дальний угол Осетии» – селение Лисри, расположенное почти на самой границе с Грузией.
Добравшись знакомым путем до Алагира (сорок пять минут), мы свернули на Транскавказскую магистраль (Транскам). Эта дорога была мне известна по сводкам новостей. Сели, оползни, засыпанные фуры, сходы ледников… Я увлеченно смотрела в окно. По обеим сторонам высились горы, большей частью покрытые мохнатой растительностью. Осенние краски были изумительны: здесь можно было увидеть одновременно все оттенки желтого, красного и зеленого, а также бурый и охристый. Вершины гор, изрезанные и голые, сияли на солнце ледниками. С правой стороны дороги неотступно тянулась глубокая пропасть, от которой нас отделяли два метра и ненадежное металлическое ограждение. Навстречу то и дело попадались фуры. По пути мы миновали семь длинных тоннелей, некоторые из которых были освещены тусклыми фонарями. По одному струилась вода.

Тоннель

Выезд из тоннеля

Транскам

«А вот в этом месте сходят самые большие лавины», – Хасан остановил машину и показал глубокую ложбину меж двух серых гор, местами покрытых зеленью. В начале ложбины виднелась заснеженная вершина, а по дну мчался небольшой поток.

Проехав еще немного, Хасан показал нам удивительный источник: вода в нем была серовато-голубого цвета с сильным запахом сероводорода. По словам Хасана, эта вода весьма полезна для желудка. Мама попробовала ее, отметив, что она даже вкусна, несмотря на резкий запах. Я же пить некипяченую воду не решилась.

Затем на пути встретилось странное ярко-синее озеро, окрестности которого были пусты – ни кустика, ни птицы. Это был ядовитый сток от завода «Электроцинк».

Позднее мы добрались до пограничной заставы Бурон, где находился пропускной пункт. Бурон располагался среди высоких живописных гор, здание пункта было очень приличным и чистым, пограничники (среди них – одна женщина) – весьма приветливыми.

Подъезжая к Бурону. Справа - тоннель, через который мы ехали

Речка Ардон возле Бурона

Получив пропуска, мы продолжили путь в сторону селения Зарамаг. Там в 2010 году при строительстве ГЭС затопили древнее погребение. Я молча сожалела.

Петляя меж огромных гор всех оттенков зеленого, желтого, коричневого и серого, мы добрались до покинутого селения Калак. Местность была иссушенная и каменистая.
Затем – еще немного по серпантину, и мы прибыли в древнее селение Лисри. Было пять часов вечера, тепло и солнечно.
Селение располагалось в широкой долине с отвесными склонами охристого цвета. С запада долину перегораживали острые в очертаниях горы, выглядевшие против солнца почти черными. На северной стороне долины находилось собственно селение, выделявшееся своей древней сторожевой башней. Воздух был чистейший, напоенный легкими ароматами трав.

Посреди долины, на возвышенности, находилось старое кладбище. По дороге к нему мы обнаружили источник газированной воды. Мама попробовала ее и сказала, что вода очень вкусная и похожа на газировку, продающуюся в магазинах. Я опять не решилась попробовать.
      Путь к кладбищу вел по высокой – почти по колено – траве. Мама была в туфлях и не отважилась идти, опасаясь змей. У меня были сапоги – довольно тонкие, но я змей привычно не боялась и смело отправилась с Хасаном к захоронениям.
Хасан давал кладбищу лет пятьсот и описывал какие-то удивительные резные памятники, смутно запомнившиеся ему. Когда мы приблизились, я увидела совсем иную картину.
      На небольшом участке (примерно десять метров на двенадцать) из густой и высокой травы поднимались коричневато-серые обломки скал (сланец), местами покрытые яркой желто-оранжевой плесенью. Одни из них представляли собою прямоугольные куски высотой около метра, другие – четырехгранные неровные столбы метра четыре высотою, третьи были невысокими острыми зубьями. Меж них стояли несколько серых каменных крестов – крупных и тяжелых, бывших скорее камнями, чем крестами. Почти все высокие памятники покосились, и только маленькие и незаметные гордо стояли прямо. По пред-положению Хасана, высота надгробий зависела от социального положения погребенного. Посреди кладбища находились руины какого-то небольшого строения из каменных кирпичей, около 170 см. высотой: должно быть, то была часовня.
Ничего резного, ничего художественного на кладбище не было: был сонм обломков гор – над могилами горцев, подобный множеству человеческих теней, устремленных к востоку, в даль, где горы уходили в небо.

Кладбище в Лисри. Это фото я использовала в
оформлении моей книги "Только слово живет"

      Я осмотрела все надгробия, неспешно бродя от одного к другому по высокой спутанной траве, в которой скрывались каменные плиты. Я не только ни разу не запнулась, но даже не подцепила паутину, которую не люблю.
      Надгробия были лишены надписей («Писать не умели», – объяснил Хасан). На мой взгляд, кладбище относилось к девятнадцатому веку – началу двадцатого.
Несмотря на то, что кладбище являлось относительно новым, могилы не посещал никто – кроме пауков. Пауки были замечательны: размером с крестовика, толстые, круглые, с короткими лапками, коричневато-серой окраски и вида чрезвычайно ленивого. Паутина их была удивительно велика и прочна (я приняла ее за леску), а сами они жили в тщательно сплетенных круглых жилищах на памятниках и чертополохе. При всем своем нерасположении к таким созданиям я не могла не восхититься этими горцами.
Обратно мы выехали в 18.30. Солнце садилось, на горы легли глубокие синие тени, а в воздухе сильнее проявилось благоухание трав.

Мне запомнился обратный путь по Зарамагскому ущелью: неасфальтированная дорога вдоль пропасти, до которой было около полутора метров и никакого ограждения.

Зарамагское ущелье. Фото с дороги

Больше я никогда не видела гор, к которым стремилась еще до того, как узнала их. «За что я люблю горы? Есть в них драматическая сила – как в “Реквиеме” Михаэля Гайдна: некое вечное начало, сопряженное с трагедией земного существования».

Кавказ

Изломы земных усилий,
Триумф человеческих мук, –
Вершины твои застыли
В пасхальный неслыханный звук.

В обрыве обманной крипты,
В сияющей Божьей мгле
За темною веткою мирта
Тянусь над потоком лет.

По зову глухих ущелий
В твоем перекрестии, жизнь,
К намеченной в небе цели
Я падаю камнем вниз.

15 марта 2009 г.
Из моего сборника "Только слово живет"