Книга издана в 2015 г. Здесь представлены избранные главы
В
пустыне человеческой
История моей жизни
Я часто болела, пропуская занятия неделями. Учителя понимали и – сожалели. «Меня просто бесит, что моя лучшая ученица вынуждена неделями сидеть дома», – говорила наша классная руководительница моей маме. А учитель физкультуры однажды пришел к нам домой, когда я лежала с очередным бронхитом: он хотел, чтобы я приняла участие в областных соревнованиях по шахматам. Он обнаружил у меня способность к этому виду спорта и старался поощрять ее. Когда я училась во втором классе, он как-то раз на перемене привел ко мне четвероклассника, отлично игравшего в шахматы, – чтобы я сыграла с ним. Не смея от стеснения поднять глаз на мальчика, я в несколько ходов поставила ему мат. Он заметно расстроился. Я почувствовала себя обидчиком и на годы сохранила отвращение к каким бы то ни было состязаниям.
Несмотря на пропуски, я продолжала оставаться отличницей: успеваемости они не вредили. Зато вредили встречам с подругами. Я скучала по ним, и, болея, мечтала поскорее поправиться, чтобы увидеть их. Еще помню, как я ждала одну из них (С.) в ее дворе. Так было осенью – обычной темной, холодной осенью с обледеневшей землей и пронизывающим ветром. Я часами бродила в пустом дворе, взбиралась по лесенкам на детской площадке, качалась на качелях, изображая для мамы, что все это мне интересно, и поглядывала на окна С. «Выйди! Ну, выйди!» – я мысленно молила ее, держась за ледяное железо качелей. «Ну, выйди же наконец!» Темнело, окна уютно желтели, никто не выходил на крыльцо. Видела ли С., что я жду ее? Думаю, да. Почему же она тогда не выходила? Потому что слишком холодно было на улице и слишком уютно дома.
Как-то раз меня пригласили на день рождения С. Я попросила маму купить лучшие сладости и самую красивую открытку. Она приобрела килограмм шоколадных конфет в ярких обертках и сияющее изображение милого котенка, что было отличным подарком в то трудное время. Я была довольна, представляя, как обрадуется С. Я уже видела ее улыбку, слышала, как она благодарит меня, радовалась за нее… Это не конфеты и открытку хотела я подарить, но свою привязанность, свою нежность, свою детскую безмерную любовь.
Наконец, я отправилась к С. Был вечер, сгущалась темнота, воздух был ледяным и прозрачным. Я поднялась по лестнице, позвонила, вошла, сняла пальто, прошла в комнату С. Яркий свет, визг детей, повсюду игрушки и цветные обертки. С., в новом голубом платье, стояла посреди комнаты, весело смеясь. Я робко приблизилась к ней и подала подарок, как приношение – божеству. «Спасибо», – прозвучало равнодушно в ответ, и мой пакет был брошен на диван, в кучу других.
Гостей было пять-шесть. Они были шумными, шаловливыми, счастливыми детьми, как С. Они хотели играть и есть вкусное. Они не заботились ни друг о друге, ни о
В бабушкином селе. Справа под холмом стоял ее дом.
На колхозных полях
След теплоты
Когда мне было три года, я познакомилась с семилетним армянским мальчиком по имени Рачик. Он переехал с семьей в унылое общежитие Твери после разрушительного землетрясения в Спитаке. Милый симпатичный мальчик с большими черными глазами и оживленными движениями быстро стал предметом моей пылкой привязанности. Мы едва могли беседовать из-за нашего слишком юного возраста, но зато могли ощущать друг друга – ощущать успокаивающее тепло другого. Моим первым впечатлением от дружбы была теплота.
Однажды Рачик качал меня на качелях. Моя мама стояла рядом. Я была беззаботна и весела, я могла летать, я была благодарным эхом его настойчивых, но осторожных движений. Он улыбался, я улыбалась, мы были одно в том ликовании полета. Вверх и вниз, к небу и к земле, к нему и от него… Неловкое движение – внезапное падение – страх.
Это не я упала на землю: земля упала на меня, ударила меня, охватила пылью и страхом. Качели продолжали раскачиваться, мама лишилась дара речи, мальчик побледнел. «Только бы его не ругали!» – бился страх внутри меня.
Одним осенним вечером он подарил мне гроздь черной рябины. Небо было сокрыто тучами, резкий ветер блуждал по улицам: мы должны были расходиться по домам. Мы попрощались, и я пошла с мамой к нашему дому. Гладкая гроздь была крепко зажата в моей руке. Руки оцепенели от холода, но ягоды словно согревали мою ладонь, и приятное ощущение разливалось по всему моему существу. Он подарил это мне, потому что любил меня: гроздь была выражением его любви. Я буду хранить ее, буду трогать, оставаясь одна, она всегда будет излучать его тепло… «Дай это сюда!» – мама велела мне протянуть руку и взяла ягоды. «Они немытые. Давай их выбросим!» И блестящая гроздь нашей детской привязанности полетела на пыльную обочину. Я сжалась. Выбросить подарок?.. Мне было обидно за друга.
Дома мне было неуютно. Родители ссорились, я пряталась в отдаленных уголках и плакала от постоянного напряжения. Когда мне исполнилось пять лет, мама увезла меня к бабушке в Фировский район Тверской области. Серые улицы, унылый двор со знакомыми качелями и несколькими кустами, неуютный дом моего друга, мой собственный неуютный дом: все это исчезло. Вместо этого появилось полузабытое село, окруженное мрачными лесами, тишина и одиночество.
Долгими вечерами я сидела у окна и смотрела на улицу. Я видела дальний черный лес, низкое небо, старую разрушенную церковь моих предков. Ни детей, ни радости, ни единого напоминания о моем мальчике. Но если смотреть очень долго, пока не заболят глаза… Может быть, тогда он придет? Может быть, те страшные леса расступятся, и появится он, улыбаясь мне, говоря ко мне, оберегая от всякого страха? Я смотрела и смотрела в чернеющее пространство, пока не оставалась только темнота – темнота одиночества.
«Давай напишем ему!» – предложила я однажды маме во внезапном порыве надежды. Я еще не умела писать. Мама писала то, что я говорила. «Я очень скучаю по тебе. Приезжай! Мы поиграем, у меня много игрушек…» Пожалуйста, приезжай, я боюсь этой темноты, в которой не вижу тебя… Он не приехал и даже не ответил. «Наверное, он очень занят», – оправдывала я его.
Он никогда не приехал ко мне. Позднее я нашла те письма на полке, словно конец оборванной теплой нити, соединявшей нас.
Когда мне было три года, я познакомилась с семилетним армянским мальчиком по имени Рачик. Он переехал с семьей в унылое общежитие Твери после разрушительного землетрясения в Спитаке. Милый симпатичный мальчик с большими черными глазами и оживленными движениями быстро стал предметом моей пылкой привязанности. Мы едва могли беседовать из-за нашего слишком юного возраста, но зато могли ощущать друг друга – ощущать успокаивающее тепло другого. Моим первым впечатлением от дружбы была теплота.
Однажды Рачик качал меня на качелях. Моя мама стояла рядом. Я была беззаботна и весела, я могла летать, я была благодарным эхом его настойчивых, но осторожных движений. Он улыбался, я улыбалась, мы были одно в том ликовании полета. Вверх и вниз, к небу и к земле, к нему и от него… Неловкое движение – внезапное падение – страх.
Это не я упала на землю: земля упала на меня, ударила меня, охватила пылью и страхом. Качели продолжали раскачиваться, мама лишилась дара речи, мальчик побледнел. «Только бы его не ругали!» – бился страх внутри меня.
Одним осенним вечером он подарил мне гроздь черной рябины. Небо было сокрыто тучами, резкий ветер блуждал по улицам: мы должны были расходиться по домам. Мы попрощались, и я пошла с мамой к нашему дому. Гладкая гроздь была крепко зажата в моей руке. Руки оцепенели от холода, но ягоды словно согревали мою ладонь, и приятное ощущение разливалось по всему моему существу. Он подарил это мне, потому что любил меня: гроздь была выражением его любви. Я буду хранить ее, буду трогать, оставаясь одна, она всегда будет излучать его тепло… «Дай это сюда!» – мама велела мне протянуть руку и взяла ягоды. «Они немытые. Давай их выбросим!» И блестящая гроздь нашей детской привязанности полетела на пыльную обочину. Я сжалась. Выбросить подарок?.. Мне было обидно за друга.
Дома мне было неуютно. Родители ссорились, я пряталась в отдаленных уголках и плакала от постоянного напряжения. Когда мне исполнилось пять лет, мама увезла меня к бабушке в Фировский район Тверской области. Серые улицы, унылый двор со знакомыми качелями и несколькими кустами, неуютный дом моего друга, мой собственный неуютный дом: все это исчезло. Вместо этого появилось полузабытое село, окруженное мрачными лесами, тишина и одиночество.
Долгими вечерами я сидела у окна и смотрела на улицу. Я видела дальний черный лес, низкое небо, старую разрушенную церковь моих предков. Ни детей, ни радости, ни единого напоминания о моем мальчике. Но если смотреть очень долго, пока не заболят глаза… Может быть, тогда он придет? Может быть, те страшные леса расступятся, и появится он, улыбаясь мне, говоря ко мне, оберегая от всякого страха? Я смотрела и смотрела в чернеющее пространство, пока не оставалась только темнота – темнота одиночества.
«Давай напишем ему!» – предложила я однажды маме во внезапном порыве надежды. Я еще не умела писать. Мама писала то, что я говорила. «Я очень скучаю по тебе. Приезжай! Мы поиграем, у меня много игрушек…» Пожалуйста, приезжай, я боюсь этой темноты, в которой не вижу тебя… Он не приехал и даже не ответил. «Наверное, он очень занят», – оправдывала я его.
Он никогда не приехал ко мне. Позднее я нашла те письма на полке, словно конец оборванной теплой нити, соединявшей нас.
Мои детские мечты
Сколь многообразны были мои детские
мечты! Так, в пять лет мне хотелось стать продавцом в продуктовом магазине, а в семь лет, проходя по невыметенным улицам
Твери, я мечтала: «Вот вырасту – буду дворником!» А пока старалась не сорить.
И давала фантики маме: «На, брось!» Главное, что не сама!
В девять лет я захотела быть стеклодувом: после того, как увидела в энциклопедии фотографии
причудливых стеклянных предметов. В десять лет возникло желание стать археологом.
Откуда оно появилось, трудно сказать. Может быть, причиной был череп бизона,
увиденный в краеведческом музее. Череп был найден в песчаной осыпи на берегу
Волги. Много месяцев после я бродила с мамой по волжскому берегу, надеясь найти
такой же: «Поставлю его на шкаф в своей комнате!»
Немного позднее пришла мечта о геологии –
вместе с интересом к окаменелостям, которые я находила на берегу Волги и – в
изобилии – в бабушкином селе.
В начальной школе
В начальной школе одноклассники, равно как и учителя, были более чем дружелюбны ко мне. Они любили меня и ценили так, будто я была жемчужиной среди них. «Оля пришла!» – раздавалось радостное восклицание, когда я появлялась на пороге, и маленький подвижный мальчик начинал пританцовывать вокруг меня, выражая свой восторг. Остальные смотрели на меня приветливо. Пожилая учительница улыбалась мне. Я смущенно пробиралась к своей парте и молча садилась.
Причиной того удивительного радушия являлось влияние учительницы. То была мудрая женщина, всю жизнь работавшая с детьми. Она понимала их умы, потребности и страхи и старалась сделать так, чтобы каждому было уютно. Без нее мои одноклассники могли бы относиться ко мне совершенно иначе (мне иногда приходилось воевать с одной неуживчивой девочкой. Позднее она была замирена учительницей).
Кроме учительницы, мне молчаливо покровительствовал один мальчик из моего класса (Илья по имени) – немногословный темный мальчик с худым лицом и упорством человека, вынужденного полагаться только на себя: он был сиротой, его воспитывала прабабушка. Он никогда не разговаривал со мной и не знал обстоятельств моей жизни. Его собственное несчастье позволяло ему понимать то, что происходило внутри моего молчаливого существа.
Одноклассники не любили его за его угрюмость и сходство с уличным мальчишкой. Я жалела его и восхищалась им. Однажды учительница упрекнула его за привычку плеваться: «Среди нас есть верблюд…» Я обиделась за него.
Я однажды видела его прабабушку. То была худая черная старуха, похожая на высохший острый лист. Она казалась очень старой: может быть, ей было около девяноста лет. Ее возраст, подавленность мальчика: они оба производили зловещее впечатление чего-то мертвого.
После уроков я медленно отправлялась домой. Я не помню, почему уходила первой: возможно, все мои задачи были выполнены, и учительница разрешала мне идти. Я не была этому рада и медлила в гардеробе, на пустом крыльце, на прямой узкой аллее, вдоль которой росли клены. Тот путь!.. Серая дорога между школой и домом – между человеческими существами и одиночеством. Путь к одиночеству, на котором я еще могла ожидать спасения. И я шла так медленно, как могла, обманывая неизбежность и надеясь услышать позади, в подавляющей тишине унылого пригорода, голоса двух девочек, С. и К.
Я не оборачивалась посмотреть, не идут ли они следом. Обернуться означало признать, что я хотела бы, чтобы они шли, что мне было без них плохо.
И я шла. Аллея сменялась дорогой между одинаковыми пятиэтажными домами, один из которых был моим. Иногда в том месте позади раздавались птичьи голоса. Я резко оборачивалась. Две маленькие девочки в ярких одеждах спешили ко мне.
Никогда я не испытывала такой радости, как тогда, наблюдая их приближение. Это было так, словно жизнь возвращалась ко мне и вздымалась внутри меня волной переполняющей радости. С бьющимся сердцем, я ожидала их, и некоторое расстояние мы шли вместе.
По пути я надеялась, что они зайдут ко мне. Иногда они заходили. Я показывала им игрушки, мы играли, смеялись и прыгали в восторге на кровать со шкафа, на котором я обычно сидела… Мрачная квартира становилась солнечной.
Когда они уходили, я забиралась на шкаф и думала о них, вспоминая их внешность, слова, голоса, движения. Они делали меня живой, и я пыталась сохранить их исчезающий след как можно дольше. Я боялась, что они могут больше не прийти, что наша встреча может оказаться последней… Помню, как сидела на шкафу, мама лежала внизу на кровати. Ей было видно мое лицо. У меня на глаза наворачивались слезы о подружках, и я в страхе старалась подавить их, чтобы не увидела мама…
В начальной школе одноклассники, равно как и учителя, были более чем дружелюбны ко мне. Они любили меня и ценили так, будто я была жемчужиной среди них. «Оля пришла!» – раздавалось радостное восклицание, когда я появлялась на пороге, и маленький подвижный мальчик начинал пританцовывать вокруг меня, выражая свой восторг. Остальные смотрели на меня приветливо. Пожилая учительница улыбалась мне. Я смущенно пробиралась к своей парте и молча садилась.
Причиной того удивительного радушия являлось влияние учительницы. То была мудрая женщина, всю жизнь работавшая с детьми. Она понимала их умы, потребности и страхи и старалась сделать так, чтобы каждому было уютно. Без нее мои одноклассники могли бы относиться ко мне совершенно иначе (мне иногда приходилось воевать с одной неуживчивой девочкой. Позднее она была замирена учительницей).
Кроме учительницы, мне молчаливо покровительствовал один мальчик из моего класса (Илья по имени) – немногословный темный мальчик с худым лицом и упорством человека, вынужденного полагаться только на себя: он был сиротой, его воспитывала прабабушка. Он никогда не разговаривал со мной и не знал обстоятельств моей жизни. Его собственное несчастье позволяло ему понимать то, что происходило внутри моего молчаливого существа.
Одноклассники не любили его за его угрюмость и сходство с уличным мальчишкой. Я жалела его и восхищалась им. Однажды учительница упрекнула его за привычку плеваться: «Среди нас есть верблюд…» Я обиделась за него.
Я однажды видела его прабабушку. То была худая черная старуха, похожая на высохший острый лист. Она казалась очень старой: может быть, ей было около девяноста лет. Ее возраст, подавленность мальчика: они оба производили зловещее впечатление чего-то мертвого.
После уроков я медленно отправлялась домой. Я не помню, почему уходила первой: возможно, все мои задачи были выполнены, и учительница разрешала мне идти. Я не была этому рада и медлила в гардеробе, на пустом крыльце, на прямой узкой аллее, вдоль которой росли клены. Тот путь!.. Серая дорога между школой и домом – между человеческими существами и одиночеством. Путь к одиночеству, на котором я еще могла ожидать спасения. И я шла так медленно, как могла, обманывая неизбежность и надеясь услышать позади, в подавляющей тишине унылого пригорода, голоса двух девочек, С. и К.
Я не оборачивалась посмотреть, не идут ли они следом. Обернуться означало признать, что я хотела бы, чтобы они шли, что мне было без них плохо.
И я шла. Аллея сменялась дорогой между одинаковыми пятиэтажными домами, один из которых был моим. Иногда в том месте позади раздавались птичьи голоса. Я резко оборачивалась. Две маленькие девочки в ярких одеждах спешили ко мне.
Никогда я не испытывала такой радости, как тогда, наблюдая их приближение. Это было так, словно жизнь возвращалась ко мне и вздымалась внутри меня волной переполняющей радости. С бьющимся сердцем, я ожидала их, и некоторое расстояние мы шли вместе.
По пути я надеялась, что они зайдут ко мне. Иногда они заходили. Я показывала им игрушки, мы играли, смеялись и прыгали в восторге на кровать со шкафа, на котором я обычно сидела… Мрачная квартира становилась солнечной.
Когда они уходили, я забиралась на шкаф и думала о них, вспоминая их внешность, слова, голоса, движения. Они делали меня живой, и я пыталась сохранить их исчезающий след как можно дольше. Я боялась, что они могут больше не прийти, что наша встреча может оказаться последней… Помню, как сидела на шкафу, мама лежала внизу на кровати. Ей было видно мое лицо. У меня на глаза наворачивались слезы о подружках, и я в страхе старалась подавить их, чтобы не увидела мама…
Я часто болела, пропуская занятия неделями. Учителя понимали и – сожалели. «Меня просто бесит, что моя лучшая ученица вынуждена неделями сидеть дома», – говорила наша классная руководительница моей маме. А учитель физкультуры однажды пришел к нам домой, когда я лежала с очередным бронхитом: он хотел, чтобы я приняла участие в областных соревнованиях по шахматам. Он обнаружил у меня способность к этому виду спорта и старался поощрять ее. Когда я училась во втором классе, он как-то раз на перемене привел ко мне четвероклассника, отлично игравшего в шахматы, – чтобы я сыграла с ним. Не смея от стеснения поднять глаз на мальчика, я в несколько ходов поставила ему мат. Он заметно расстроился. Я почувствовала себя обидчиком и на годы сохранила отвращение к каким бы то ни было состязаниям.
Несмотря на пропуски, я продолжала оставаться отличницей: успеваемости они не вредили. Зато вредили встречам с подругами. Я скучала по ним, и, болея, мечтала поскорее поправиться, чтобы увидеть их. Еще помню, как я ждала одну из них (С.) в ее дворе. Так было осенью – обычной темной, холодной осенью с обледеневшей землей и пронизывающим ветром. Я часами бродила в пустом дворе, взбиралась по лесенкам на детской площадке, качалась на качелях, изображая для мамы, что все это мне интересно, и поглядывала на окна С. «Выйди! Ну, выйди!» – я мысленно молила ее, держась за ледяное железо качелей. «Ну, выйди же наконец!» Темнело, окна уютно желтели, никто не выходил на крыльцо. Видела ли С., что я жду ее? Думаю, да. Почему же она тогда не выходила? Потому что слишком холодно было на улице и слишком уютно дома.
Как-то раз меня пригласили на день рождения С. Я попросила маму купить лучшие сладости и самую красивую открытку. Она приобрела килограмм шоколадных конфет в ярких обертках и сияющее изображение милого котенка, что было отличным подарком в то трудное время. Я была довольна, представляя, как обрадуется С. Я уже видела ее улыбку, слышала, как она благодарит меня, радовалась за нее… Это не конфеты и открытку хотела я подарить, но свою привязанность, свою нежность, свою детскую безмерную любовь.
Наконец, я отправилась к С. Был вечер, сгущалась темнота, воздух был ледяным и прозрачным. Я поднялась по лестнице, позвонила, вошла, сняла пальто, прошла в комнату С. Яркий свет, визг детей, повсюду игрушки и цветные обертки. С., в новом голубом платье, стояла посреди комнаты, весело смеясь. Я робко приблизилась к ней и подала подарок, как приношение – божеству. «Спасибо», – прозвучало равнодушно в ответ, и мой пакет был брошен на диван, в кучу других.
Гостей было пять-шесть. Они были шумными, шаловливыми, счастливыми детьми, как С. Они хотели играть и есть вкусное. Они не заботились ни друг о друге, ни о
Они прыгали по комнате, выключали и
включали свет, радостно шумели. Я пыталась остановить их забаву со светом и не
позволяла мять постель С. Я старалась быть возле нее, но она ускользала к
другим – к тем, кто был ей равен и потому интереснее, чем я.
Вернувшись домой, я молча расплакалась. Мама сочла, что дети были грубы ко мне. Я не призналась, как мне было больно оттого, что я была ненужна тому, в ком нуждалась. Даже будучи ребенком, я была слишком отлична от других, чтобы меня понимали.
Моим основным отличием от большинства было мое неистовое стремление к дружбе. Для остальных дружба являлась только развлечением, возможностью легко провести время. Для меня же она всегда была возможностью жить.
В семь лет мне впервые был преподнесен неприятный пример отношения людей к другим.
Я познакомилась с одной девочкой. Я была рада знакомству и использовала каждую возможность увидеть новую подружку в ее дворе. Однажды произошло чудо: она пригласила меня к себе домой. С бьющимся сердцем я направилась туда. Девочка провела меня в свою комнату. Там стоял платяной шкаф.
Вернувшись домой, я молча расплакалась. Мама сочла, что дети были грубы ко мне. Я не призналась, как мне было больно оттого, что я была ненужна тому, в ком нуждалась. Даже будучи ребенком, я была слишком отлична от других, чтобы меня понимали.
Моим основным отличием от большинства было мое неистовое стремление к дружбе. Для остальных дружба являлась только развлечением, возможностью легко провести время. Для меня же она всегда была возможностью жить.
В семь лет мне впервые был преподнесен неприятный пример отношения людей к другим.
Я познакомилась с одной девочкой. Я была рада знакомству и использовала каждую возможность увидеть новую подружку в ее дворе. Однажды произошло чудо: она пригласила меня к себе домой. С бьющимся сердцем я направилась туда. Девочка провела меня в свою комнату. Там стоял платяной шкаф.
– Посмотри в него! –
предложила она мне. Ожидая что-то интересное, я посмотрела в пыльную темноту.
– Я ничего не вижу, – сказала я.
– Заберись внутрь и увидишь!
Я влезла в узкое
пространство, где висела какая-то одежда. Раздался смешок, и дверь
захлопнулась. Я оказалась в полной темноте.
– Открой меня! – закричала я,
ударяясь о доски двери. – Открой!
Ответа не было. В диком страхе я била по двери, пытаясь выбраться из
ужасного места. Снаружи было тихо. Я стучала и стучала, крича и задыхаясь в
пыльной темноте. Наконец, ключ повернулся. Девочка стояла передо мной,
внимательно глядя на меня.
– Зачем? – только и спросила я. Она не ответила.
Больше я с ней не общалась.
Недостижимое тепло
Когда мне было десять лет, я попала в больницу с подозрением на аппендицит. Помню большую палату, неудобную узкую койку с излишне мягкой подушкой, бессонные ночи при тусклом ночнике и Настю – девочку восьми лет, кареглазую и пухлую, возле которой было уютно, как подле печки. Я проводила вечера на ее постели, перебирая с ней ее игрушки, рассматривая картинки в ее книжках и о чем-то беседуя. Перед тем как выписываться из больницы, я взяла номер ее телефона. Простой клочок бумаги с синей надписью, который казался мне драгоценностью.
В первый вечер по возвращении домой я с мамой и отцом отправилась на улицу наблюдать за кометой. Мы стояли на дороге, по которой я ходила в школу, и смотрели в антрацитовое небо, где очень медленно двигалась крупная туманная звезда, серебристая и непостижимая. Я следила за ней взглядом и думала о Насте.
Вернувшись в квартиру, я затеяла с мамой игру в фанты. Одним из заданий было позвонить Насте. Я тщательно перемешивала бумажки, скрывая заветную в ладони так, чтобы потом будто ненароком выбрать именно ее. И, выбрав, я набирала уже выученный наизусть номер и слышала мурлыкающий далекий голосок, говоривший мне «Привет» и спрашивавший «Как дела». Это было все, и это было – счастье.
Такая игра – игра в счастье – повторялась несколько вечеров. Не помню, почему она закончилась. Может быть, Настя перестала отвечать, а может быть, моя мама сочла, что я надоедаю Насте. Осталось только впечатление чужого тепла, смешивавшееся с серебряным шлейфом недостижимой кометы.
Когда мне было десять лет, я попала в больницу с подозрением на аппендицит. Помню большую палату, неудобную узкую койку с излишне мягкой подушкой, бессонные ночи при тусклом ночнике и Настю – девочку восьми лет, кареглазую и пухлую, возле которой было уютно, как подле печки. Я проводила вечера на ее постели, перебирая с ней ее игрушки, рассматривая картинки в ее книжках и о чем-то беседуя. Перед тем как выписываться из больницы, я взяла номер ее телефона. Простой клочок бумаги с синей надписью, который казался мне драгоценностью.
В первый вечер по возвращении домой я с мамой и отцом отправилась на улицу наблюдать за кометой. Мы стояли на дороге, по которой я ходила в школу, и смотрели в антрацитовое небо, где очень медленно двигалась крупная туманная звезда, серебристая и непостижимая. Я следила за ней взглядом и думала о Насте.
Вернувшись в квартиру, я затеяла с мамой игру в фанты. Одним из заданий было позвонить Насте. Я тщательно перемешивала бумажки, скрывая заветную в ладони так, чтобы потом будто ненароком выбрать именно ее. И, выбрав, я набирала уже выученный наизусть номер и слышала мурлыкающий далекий голосок, говоривший мне «Привет» и спрашивавший «Как дела». Это было все, и это было – счастье.
Такая игра – игра в счастье – повторялась несколько вечеров. Не помню, почему она закончилась. Может быть, Настя перестала отвечать, а может быть, моя мама сочла, что я надоедаю Насте. Осталось только впечатление чужого тепла, смешивавшееся с серебряным шлейфом недостижимой кометы.
Дубровская
школа
Родители ссорились каждый день, я почти непрерывно болела, и по окончании мною третьего класса мама увезла меня к бабушке в село. Некогда процветающее, теперь оно представляло собой вымирающее поселение, где доживали свой век полтора десятка стариков.
За четвертый класс я сдала экстерном, а в пятый пошла в школу, находившуюся в деревне Дубровка, в пяти километрах от бабушкиного села. Маме удалось добиться того, чтобы в наше
село ходил школьный автобус.
Дубровка была большой деревней с населением в
несколько сот человек, с прокуренным
клубом, неуместно именуемым «Дом культуры», бедной библиотекой и большим
полупустым магазином. Основная часть деревни располагалась на высоком берегу
Цны. Школа стояла в низине неподалеку от реки. Это было скромное двухэтажное
строение из белого кирпича, выкрашенное в бледно-голубой цвет. Мебель когда-то
была неплохой, основательной; стены внутри были хорошо покрашены, полы чисты,
окна вымыты. Отапливалась школа небрежно, отопления периодически не было.
Нередко зимой бывало столь холодно, что мерзли руки, и ученики сидели в
верхней одежде (примечателен ответ главы сельской администрации на вопрос
инспектора, почему так холодно: «На улице холодно, потому и в школе холодно»).
В школе работали десяток учителей недурной квалификации, тщетно пытавшихся
внушить простейшие понятия в неподатливые умы девяноста детей из Дубровки и
трех окрестных сел.
Благословенный школьный автобус оказался
необычайно примечателен. То был старый ПАЗ, белый с двумя красными полосами,
разбитый по сельским дорогам до последней крайности, но продолжавший весело
бегать благодаря неунывающему дяде Саше – маленькому юркому человечку средних
лет, с хитрыми черными глазами и беззаботной улыбкой. Он включал на полную
громкость воровские песни, заводил скрежещущий мотор и браво гнал грохочущий,
ходуном ходящий автобус по непобедимым ухабам. На переднем стекле красовалась
великолепная сетка трещин, заднее стекло однажды выпало на полном ходу и было
заменено глухим куском оргалита, сиденья были помяты, внутренняя обшивка
коробилась, печка не работала, поручни шатались, а заржавевшая крыша лихо подскакивала
при движении. Не раз отказывали тормоза, дымился мотор, лопался ремень,
ломался задний редуктор, приходила в неисправность дверь. Дядя Саша невозмутимо
приступал к ремонту и спокойно занимался им иногда целыми неделями, из-за чего
школьники были вынуждены сидеть дома. Теперь это «чудо техники» приезжало
каждое утро за мной и – за мамой, которая устроилась в школу учителем немецкого
языка в 9 классе (позднее она 7 лет вела там историю, право и краеведение, стала
завучем. Но по специальности мама была следователем).
Что до моих новых одноклассников, их было
семь мальчиков и столько же девочек. Заправляла в классе Г., дочь главы
сельской администрации – хитрая и высокомерная девочка. Она училась на «4» и
«5», верила в свою неотразимость, помогала тем, кто подчинялся ей, и вредила
непокорным, используя для того своих многочисленных товарищей. Ее влияние
распространялось на старший и младший классы, просачиваясь, как ядовитая
жидкость, источник которой оставался скрытым.
Мое появление грозило ей «свержением»: я была сильнее в учебе и миловиднее. Последнее обстоятельство ничего не значило для меня: я не интересовалась своей внешностью и была равнодушна к мальчикам. Я не видела в Г. соперницу и противницу: для меня она являлась одной из множества, к которому я была дружелюбно расположена и в котором надеялась обрести друзей.
Мое появление грозило ей «свержением»: я была сильнее в учебе и миловиднее. Последнее обстоятельство ничего не значило для меня: я не интересовалась своей внешностью и была равнодушна к мальчикам. Я не видела в Г. соперницу и противницу: для меня она являлась одной из множества, к которому я была дружелюбно расположена и в котором надеялась обрести друзей.
Уже через несколько дней после поступления в
новую школу я поняла, что друга мне здесь не найти. Дети были грубы и пусты,
почти все курили, многие выпивали, интересы их сводились к посещению клуба,
где по выходным устраивались дискотеки. Я оказалась в стороне. Но мне не дали спокойно пребывать в
моем вынужденном уединении: Г. попыталась выжить меня.
Первой попыткой стала мнимая
неосторожность одного из одноклассников. В то время как я сидела на своем
месте, он опрокинул мне на спину парту, стоявшую позади: тяжелый «ящик»,
закрытый с трех сторон толстыми деревянными щитами. Это
стало причиной смещения межпозвоночного диска в крестце.
Одноклассник не был наказан учителями. Спустя некоторое время его отец поручил ему отогнать комбайн с поля в Дубровку (мальчик был тогда в седьмом классе). С обоих концов дубровского моста были крутые насыпи около пятнадцати метров высотой, под которыми росла высокая ольха. На этой насыпи мальчик не справился с управлением и опрокинул огромную машину под откос. Комбайн перевернулся несколько раз и застрял на ольхе. Неудачный водитель успел выскочить, а комбайн потом едва сумели поднять.
Другим моим противником, кроме Г., оказалась наша классная руководительница и вместе с тем учительница музыки (преподавание которой ограничивалось разучиванием пионерских песенок). Она почему-то люто невзлюбила меня и исподволь поощряла действия Г. Запомнилось, как нам было задано написать акростих на какой-то музыкальный термин. Я легко справилась с заданием, но получила двойку – первую в жизни. «Чего она хочет? – удивилась вахтер, простая добрая женщина, узнав эту историю от моей мамы. – Ведь написано отлично!» Может быть, именно это и стало причиной занижения оценки: зависть. Собственный ребенок учительницы – уже взрослый – был ограниченным, бесполезным парнем. Спустя год с моего поступления в ту школу классная дама прибежала к моей матери умолять ее о юридической помощи: ее сын оказался замешан в плохом деле на бытовой почве.
Одноклассник не был наказан учителями. Спустя некоторое время его отец поручил ему отогнать комбайн с поля в Дубровку (мальчик был тогда в седьмом классе). С обоих концов дубровского моста были крутые насыпи около пятнадцати метров высотой, под которыми росла высокая ольха. На этой насыпи мальчик не справился с управлением и опрокинул огромную машину под откос. Комбайн перевернулся несколько раз и застрял на ольхе. Неудачный водитель успел выскочить, а комбайн потом едва сумели поднять.
Другим моим противником, кроме Г., оказалась наша классная руководительница и вместе с тем учительница музыки (преподавание которой ограничивалось разучиванием пионерских песенок). Она почему-то люто невзлюбила меня и исподволь поощряла действия Г. Запомнилось, как нам было задано написать акростих на какой-то музыкальный термин. Я легко справилась с заданием, но получила двойку – первую в жизни. «Чего она хочет? – удивилась вахтер, простая добрая женщина, узнав эту историю от моей мамы. – Ведь написано отлично!» Может быть, именно это и стало причиной занижения оценки: зависть. Собственный ребенок учительницы – уже взрослый – был ограниченным, бесполезным парнем. Спустя год с моего поступления в ту школу классная дама прибежала к моей матери умолять ее о юридической помощи: ее сын оказался замешан в плохом деле на бытовой почве.
Моими «приятелями» в школе были
трое мальчишек классом младше. Я заметила их, когда была в седьмом классе. Один был
благополучным сыном учительницы, другой – простым и смешливым сыном
тракториста, третий – из деревенской «интеллигенции», смазливый и хитрый –
успел отличиться в двух крупных кражах со взломом. По школе они перемещались неразлучной
троицей.
Я отчаянно тосковала по дружбе и
непременно – с мальчишками, в которых видела себе подобных, тогда как девочки
были мне непонятны и чужды. Эта тоска заставляла меня читать о них, выискивать
в книгах героев, соответствующих моему представлению о друге, и вести с ними
мысленные беседы. Помню, как в шестнадцать лет я плакала над страницей «Молодой
гвардии» Фадеева, где был изображен Сережка Тюленин: «Почему для меня нет
такого?» И носила с собой, как иконку, переведенный через кальку портрет
Громоносцева из «Республики ШКиД». А герои «Педагогической поэмы», которую я
впервые и с упоением прочитала в тринадцать лет, стали моими мысленными
спутниками на четыре года. Я жила в той книге. Колония для малолетних правонарушителей
казалась более реальной, чем мое вымирающее село, а ее жители – более
настоящими, чем те, кто окружал меня в школе. Настоящими они и были – те, кто
были готовы оставить крышу над головой, бесплатный стол и теплую постель из-за
друга, вынужденного вернуться к голодной скитальческой жизни. Я сопоставляла
себя с ними, старалась походить на них, и все это только выявляло, усиливало
имевшиеся во мне черты и – тоску о равном.
Те мальчишки из школы равными мне не
были. Они были пусты и грубы, но лучших не имелось. И я старалась обратить на
себя их внимание, не пропуская в дверях или «случайно» задевая. И они обратили
внимание. Так начались наши игры. Мы гоняли стулья по полу пустого класса –
так, что одна из их одноклассниц примчалась в ужасе к моей маме-завучу, думая,
что меня обижают. Мама бросилась на помощь и застала меня как раз за удачной
«подачей мяча». Мы раскачивали парты, толкая их друг к другу (с одной, в
мамином классе, преуспели, и она зашаталась. Беда была в том, что то была моя
парта, и мне потом пришлось на ней писать). Мы бросались свернутыми мокрыми
тряпками для доски, летевшими, как камни, и однажды едва не выбили оконное
стекло. Мы бегали по коридорам: я – за кем-нибудь из этой троицы. Во время
одной из таких пробежек я едва не сбила с ног маму, неспешно шедшую навстречу.
Преследование заканчивалось у дверей черной лестницы, за которыми укрывались
мальчишки. И я старалась открыть двери, которые они – уже вместе – изо всех
сил держали. Это было другой забавой. Двери трещали и ходили ходуном. Один раз
при такой игре мне до крови повредили руку.
Мы ни разу не поговорили – только
всячески забавлялись, стремясь что-нибудь сломать и произвести как можно
больше шума. Мы были источником дикого оживления – единственным в довольно
тихой школе. И иногда я с удовлетворением выслушивала замечания учителей также
и в свой адрес. Духовно это «общение» не давало мне ничего, но оно помогало
избавиться от постоянного напряжения и показать моим завистницам, что я – на
другой стороне.
В бабушкином селе. Справа под холмом стоял ее дом.
На колхозных полях
В деревне я выполняла всю работу дома и в огороде, включая самую трудную. Чрезмерная нагрузка не пошла мне на пользу. Я стала
страдать бессоницей, а в четырнадцать лет у
меня впервые заболело сердце.
В восьмом классе я отправилась на уборку
картофеля в колхозе, на которую направляли учеников 6-9 классов (за работу
полагалась небольшая плата). Я могла бы избежать этого труда: у меня было
освобождение от полевых работ, как и от физкультуры, но мне хотелось поработать с другими.
На поле я проявила такое же усердие, как
при работе дома. Тогда как остальные медленно, на корточках, перемещались
вдоль борозд, лениво выковыривая из земли картофель, я стремительно бегала по
полю, поспешно собирая клубни в семилитровое железное ведро, которое затем
подавала высыпать в кузов трактора. Нередко помогала другим. Эта работа
по-настоящему увлекла меня, став своего рода состязанием. Однако я желала
превзойти остальных не для того, чтобы показаться лучшей, а для того, чтобы
испытать свои силы. Каким удовольствием было к концу рабочего дня узнать, что
ты набрал сто десять ведер, тогда как самый сильный мальчик из твоего класса –
только девяносто!
В этом «соревновании» мне не удавалось
превзойти только одного мальчика – крепкого и задиристого, старше меня на два
года. Он, видимо, почувствовал во мне соперника. Однажды, когда я за сбором
картофеля оказалась на краю поля, вдалеке от остальных ребят и бывших с ними
учителей, он и шесть-семь его сотоварищей окружили меня. Он начал оскорблять
меня, приятели поддерживали его. Я стояла неподвижно и молча, прямо глядя в его
бесстыдные глаза. Мне было отчаянно страшно: они легко могли бы ударить меня,
нанести какое-нибудь повреждение: свидетелей не было. Проявление страха могло
подзадорить их, показав, что они сильнее. И я стояла в свободной позе, держа
свое ведро, и чуть усмехалась. Наконец, моему «противнику» наскучила моя
невозмутимость, и он весьма чувствительно ударил меня кулаком в плечо. «Что,
захотелось подраться с девчонкой?» – бросила я с презрительным смехом.
«Недруг» отпрянул, как от удара, и присел, почти приник к земле, глядя на меня
широко раскрытыми испуганными глазами. Его товарищи растерянно молчали. Я
спокойно выбралась из их окружения и двинулась дальше по борозде, собирая
картофель.
Моя необычайная работоспособность при
наличии освобождения от физических нагрузок была непостижима и раздражительна.
Меня наверняка считали лжецом, изображавшим нездоровье, дабы пропустить
занятия в школе. Никто не видел, как от переутомления у меня лилась носом
кровь, никто не знал, что у меня кружилась голова и ломило сердце; никому не
было известно, что это была не особая работоспособность, а преодоление себя,
работа сверх сил.
И давно таившаяся неприязнь, источником и
распространителем которой была Г., наконец, выплеснулась.
На
поле в меня стали бросаться крупными картофелинами. Они гулко ударялись о
спину, били по бокам, ногам, плечам… Я старалась не обращать внимания,
надеясь, что мое безразличие заставит обидчиков потерять ко мне интерес.
Напротив: вместо картофелин в ход пошли камни. Один из них, довольно большой,
ударил по касательной в левый висок. Только тогда я, держась за ушибленное
место, проковыляла к учительнице, бывшей в тот день со школьниками на поле, и,
рассказав о происходившем, попросила ее остановить моих недоброжелателей. Она
равнодушно отошла от меня.
Я оказалась одна против всех. И эти все,
дождавшись завершения работы, обрушились на меня. Мы (наш класс, старший и два
младших: человек сорок) сели в школьный автобус, который должен был доставить
нас с поля в Дубровку, отстоявшую на четыре километра. Едва мы отъехали, как
послышались насмешки – сначала осторожные, потом все более смелые. Я старалась
сохранять невозмутимый вид. Тогда меня начали бить кулаками по плечам, спине,
бокам, сорвали головной платок, рвали за волосы, бросались картофелинами из
своих ведер… Гам, озверелые лица кругом...
От усталости плыло в глазах и щемило сердце; вскипали слезы негодования; я
сжимала кулаки и стискивала зубы. «Только не плакать. Только не плакать», –
твердила я себе. Тот обезумевший сонм вокруг меня можно было легко остановить:
стоило только вмешаться водителю дяде Саше, который слышал шум и видел в зеркале происходящее. Он продолжал
ехать как ни в чем не бывало.
Добравшись до Дубровки, я направилась в
школу, где меня ожидала мама. Я заглянула к ней в директорскую, поставила у
двери свое ведро, бодро сообщила, что день прошел хорошо, и ушла в туалет.
Только там, закрывшись, я дала волю слезам – слезам не злости, но глубочайшей
горечи от людского жестокосердечия. А больнее всех издевательств было
равнодушие дяди Саши...
Через день я снова вышла на работу. Меня восприняли, как героя дня. С тех пор в той школе у меня не было конфликтов.
Через день я снова вышла на работу. Меня восприняли, как героя дня. С тех пор в той школе у меня не было конфликтов.
Бабушкино село окружали еловые леса. А леса населяли разнообразные жители: зайцы, лисы, лоси, кабаны, волки и медведи. Зимним утром можно было видеть заячий след, пересекавший наш огород. Лисы иногда забирались в курятник. Один раз в лесу мы с мамой издали увидели лося. Был у меня опыт и пострашнее.
Я любила кататься на лыжах. Моя лыжня шла по полю вдоль леса, удаляясь от
села примерно на полтора километра. Кататься я могла только после
школы, откуда возвращалась около трех часов дня. К четырем начинало
темнеть. В спутники мне не было никого.
Помню одинокую, хорошо накатанную лыжню
по ровному полю, маленький огонек в сгущающихся морозных сумерках – окно
нашего дома, бледное небо с оранжевой полосой на западе, черный глухой лес
рядом. С конца лыжни село выглядело небольшой кучкой игрушечных домиков,
небрежно разбросанных по холму. Только в нескольких светились окна.
Каждый день, даже в мороз – 270 С, я выходила на лыжню. По мере того как я удалялась от дома, а свет становился тусклее, меня все больше и больше охватывал страх. Что если из леса вдруг выбежит волк?.. Я крепче сжимала палки и скользила вперед, разговаривая вполголоса сама с собой. Когда становилось совсем темно, я возвращалась. Но на следующий день я шла кататься опять – именно оттого, что мне было страшно, и хотелось преодолеть этот страх. Мне было пятнадцать лет...
Каждый день, даже в мороз – 270 С, я выходила на лыжню. По мере того как я удалялась от дома, а свет становился тусклее, меня все больше и больше охватывал страх. Что если из леса вдруг выбежит волк?.. Я крепче сжимала палки и скользила вперед, разговаривая вполголоса сама с собой. Когда становилось совсем темно, я возвращалась. Но на следующий день я шла кататься опять – именно оттого, что мне было страшно, и хотелось преодолеть этот страх. Мне было пятнадцать лет...
Страх не был безосновательным. Однажды я
наткнулась в сумерках на свежие крупные следы, огромными прыжками пересекавшие
мою лыжню на ее дальнем конце. В другой раз я заметила впереди на лыжне что-то ярко-красное. Подъехав
ближе, я увидела дочиста обглоданный скелет собаки на плотно утоптанном зверями
снегу.
Волки выли в соседнем лесу, и их
заунывный безнадежный вой был слышен в нашем доме. Странное то было
переживание: пить чай в десять часов вечера в уютной, освещенной кухне, слушая
волчий вой!
Каждую неделю в селе рассказывали об
очередной утащенной волками собаке. Пока исчезали дворняжки и лайки, это было печально, но объяснимо: что мог такой песик против волка? Но когда волки загрызли огромную собаку, стало жутко: было, очевидно, что они действовали большой стаей.
Мама опасалась за нашу собаку, жившую на цепи на крыльце, и по ночам оставляла в сенях
свет. Однажды ночью наш пес сильно беспокоился: возможно, волки были где-то
поблизости.
Маме иногда приходилось ходить в школу
пешком из-за очередной поломки автобуса. Дорога шла через лес. «Утром по
сторонам что-то похрустывало…»
Была у меня встреча и с медведем... Однажды летом я одна пошла за малиной. Малинник – старая вырубка метров сто
на триста, на расстоянии километра два от нашего села. Я зашла с краю и приступила
к сбору ягод, как вдруг на противоположной стороне раздался рев. Я опрометью
бросилась бежать прочь – не разбирая дороги, мимо стволов вековых елей, через
бурелом, по паутине… Вскоре я благополучно добралась до дома.
Жуткий дом
Десятого класса в Дубровской школе не было, и я поступила в школу поселка Фирово, расположенного в двадцати километрах от бабушкиного села. Жить я устроилась на квартире. Квартира представляла собой большой двухэтажный дом, выстроенный в начале ХХ века, хозяйкой которого была старуха восьмидесяти девяти лет. В доме царил дух старины и уныния одинокой жизни. В выделенной мне комнате висели большие пожелтевшие фотографии умерших родственников хозяйки, стоял круглый стол под вытертой плюшевой скатертью и старинная этажерка, полная старых открыток и детских книжек 1940-х годов издания.
Десятого класса в Дубровской школе не было, и я поступила в школу поселка Фирово, расположенного в двадцати километрах от бабушкиного села. Жить я устроилась на квартире. Квартира представляла собой большой двухэтажный дом, выстроенный в начале ХХ века, хозяйкой которого была старуха восьмидесяти девяти лет. В доме царил дух старины и уныния одинокой жизни. В выделенной мне комнате висели большие пожелтевшие фотографии умерших родственников хозяйки, стоял круглый стол под вытертой плюшевой скатертью и старинная этажерка, полная старых открыток и детских книжек 1940-х годов издания.
Несмотря на свою любовь
к старине, я сразу почувствовала себя там неуютно. Однажды, когда старухи не
было дома, я решила обследовать жилище. Я начала с кухни, где стояли большие
чугуны и дряхлая газовая плита. Пройдя через кухню, я вышла в сени – большие и пустые. Из
них был проход в кладовую. Я нашла выключатель возле двери и, включив свет,
вошла. Кладовая представляла собой длинное полупустое помещение, вдоль стен
которого стояли небольшие полки. На стене справа от двери висела репродукция
картины Буало, изображающая двух девочек, спасающихся от грозы: младшая на
спине старшей, в глазах обеих страх. Я рассмотрела картину и двинулась вперед.
Посреди кладовой я остановилась и взглянула вверх. Надо мной висела петля.
Я бросилась на улицу. Там яркий солнечный свет успокоил меня. Конечно, петля была совсем для других целей, чем можно было подумать, но, тем не менее, произвела гнетущее впечатление.
После кладовой я отправилась на второй этаж. Большие, залитые солнцем пустые комнаты, и на полу – старая неподписанная открытка с цыплятами. Подобрав ее из жалости, я полезла по узкой лесенке на чердак. Поднявшись, я некоторое время стояла, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Когда они привыкли, я увидела прямо перед собой, на деревянном ящике с потеками, коровий череп – глазницами на меня.
С чердака я скатилась кубарем и долго бродила возле дома, избавляясь от тягостного впечатления.
Я не могла там спать. Пол-ночи я лежала без сна с включенным фонариком, иногда выключая его, чтобы тотчас включить в страхе перед неведомой опасностью. Засыпала я только утром, когда начинало светать.
Опасность была там и действительная: за неплотной дверью моей комнаты находилась печь, трубу которой старуха закрывала при горящих углях.
Я выдержала там лишь неделю, после чего уехала на попутной фуре к бабушке в село.
* * *
На этом я заканчиваю приводить фрагменты из своей автобиографии. Дальше в ней рассказывается об учебе в университете, самообразовании, поездках на Северный Кавказ и в Белоруссию, необъяснимых случаях, моих книгах и многом другом.
Я бросилась на улицу. Там яркий солнечный свет успокоил меня. Конечно, петля была совсем для других целей, чем можно было подумать, но, тем не менее, произвела гнетущее впечатление.
После кладовой я отправилась на второй этаж. Большие, залитые солнцем пустые комнаты, и на полу – старая неподписанная открытка с цыплятами. Подобрав ее из жалости, я полезла по узкой лесенке на чердак. Поднявшись, я некоторое время стояла, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Когда они привыкли, я увидела прямо перед собой, на деревянном ящике с потеками, коровий череп – глазницами на меня.
С чердака я скатилась кубарем и долго бродила возле дома, избавляясь от тягостного впечатления.
Я не могла там спать. Пол-ночи я лежала без сна с включенным фонариком, иногда выключая его, чтобы тотчас включить в страхе перед неведомой опасностью. Засыпала я только утром, когда начинало светать.
Опасность была там и действительная: за неплотной дверью моей комнаты находилась печь, трубу которой старуха закрывала при горящих углях.
Я выдержала там лишь неделю, после чего уехала на попутной фуре к бабушке в село.
* * *
На этом я заканчиваю приводить фрагменты из своей автобиографии. Дальше в ней рассказывается об учебе в университете, самообразовании, поездках на Северный Кавказ и в Белоруссию, необъяснимых случаях, моих книгах и многом другом.
